На главную MuzMix.com






Текущее время сайта:
Логин: 
Пароль:  
 не отображать мое присутствие
Плачут иконы
(Винник Олег)
Помоги мне
(Ведищева Аида)
Опавшие листья
(Engelbert Humperdinck)
Волки
(БИ-2)
My Way
(Frank Sinatra)
 Ринг


Песня месяца
Октябрь 2017 года
NNNNЯ буду всегда с тобой
(Закирова Наргиз)

Баллов: 919




ART-Ланч Marinajazz
Вспомнить всё (Детство)
Просмотров905    Комментариев97
Дорогие друзья! Вдохновленная и "науськанная" по-хорошему Валерой Тищенко, я решилась опубликовать свои заметки, написанные десять лет назад. Своего рода мемуары, которые назвала "Вспомнить всё". Они состоят из отдельных эссе, каждое отражает какой-то период детства. Или событие, которое мне вспомнить или страшно... или стыдно (да, есть и такое)... Но о них написано в моих заметках, и если вы будете не против, то постепенно я выложу их все. Только детство. Без прошлого нет будущего, друзья! Мы все родом оттуда...



1.Ранние воспоминания

         Родители познакомились в 1958 году в Доме отдыха «Красный Яр» в глубинах Пермской области. Будущий мой отец, бойкий двадцатилетний молодой человек, подрабатывал в этом «пионерском лагере» для взрослых массовиком-затейником. Еще в детстве он самостоятельно научился играть на гармони и гитаре, потом на баяне и, не имея никакого начального музыкального образования, умудрился поступить в Пермское музыкальное училище. Но закончить его не сумел, так как нрава был хулиганистого и бесшабашного, вместо лекций и обязательных концертов халтурил с баяном по кабакам и свадьбам, а потом там же и оттягивался в полную силу с друзьями и подружками. Какое училище! Какие занятия и распевки поутру, если башка у Станислава трещит с похмелья, а баян позабыт-позаброшен в какой-нибудь забегаловке под столом?..

          Росту отец был невысокого, но лицом симпатичен и, главное, балагур и анекдотчик такой, что вокруг него постоянно кружил хоровод из девчонок-поклонниц. А поскольку заработанные на «халявах» деньги отец тратил направо и налево с щедростью благотворителя, то прихлебатели следовали за ним по пятам, не покидая ни днем, ни ночью. Шутки-прибаутки из него так и сыпались, «лапша» щедро вешалась наивным девушкам на уши, а уговаривать их «погулять» под луной не было нужды – девушки стояли в очередь за правом прогулки с ним. Одна «гуляла»  аж целых двадцать лет. Это, конечно, моя мать.

          Родом отец был из небольшого старинного городка Кунгур, километрах в ста от Перми. Родившийся за четыре года до войны и сполна хлебнувший голодного военного детства, отец не закончил даже восьмилетки. Его из нее отчислили за плохое поведение – мелкие хулиганства, угоны автотранспорта и прочие подростковые «шалости», за которые постоянно приводили в милицию. Будучи 15-летним подростком он умудрился угнать даже «Москвич» собственного отца, ветеринара местного мясокомбината и весьма уважаемого человека в городе. За это и другое был постоянно бит ремнем и до того крепко, что возненавидел отца лютой ненавистью и уже во взрослом возрасте после какого-то семейного застолья подбил младших братьев «отметелить папашу» за все свои и их детские обиды. Это произошло на моих глазах: избитого в кровь пьяненького и в одних трусах пенсионера четыре сынка гнали по главной улице со свистом и улюлюканьем, пока бедного старика не взяли под свою защиту прохожие.

            Бабушка моя, мать отца, всю жизнь проработала воспитательницей в детском саду и ушла на пенсию уже с поста заведующей. Она пережила своего мужа на 24 года и похоронена рядом с ним на Кунгурском городском кладбище рядом с церковью, в которой до революции регентом хора служил ее отец, мой прадед Михаил.

            В 17 лет отец сбежал от родителей (и от еще троих младших братьев, родившихся уже после войны) в областной центр, где пробавлялся случайными заработками, совмещая их на первых порах с учебой в музучилище. Как и следовало ожидать, на такого красавца не могла не обратить внимания одна из девушек, отдыхающих в «Красном Яре» - милая и скромная Валентина, невысокая фигуристая девушка, будущая моя мать.

           Она была моложе отца на год.  Красивый сильный высокий голос делал ее мастерицей на песни. Не мудрено, что с местным баянистом она быстро «спелась», да так крепко, что на всех культурных мероприятиях Дома отдыха они выступали теперь дуэтом, он играет, она поет. Дуэт не распался и по окончании летнего сезона и возвращении в Пермь. Добрая девушка Валя, настоящее сокровище с кудрявыми густыми волосами завладела сердцем баяниста настолько, что решил он жениться, дабы не досталось это чудо никому.

             Отец жил в общежитии при училище, а мать со своими родителями и тремя братьями и сестрами в пригороде Перми, на КамГэсе. На всю семью у них были две маленькие комнатки в бараке. Свадьбы не было. Просто зарегистрировались в ЗАГСе, да посидели за небогато накрытым столом в кругу семьи и близких друзей.

            Знакомить молодую супругу с родителями отец привез в Кунгур уже потом, когда мать была беременна мною. За добрый и кроткий нрав, за внешнюю красоту, душевные песни в семье отца ее полюбили все родственники, удивляясь, что такая хорошая и славная девушка согласилась стать женой их хулиганистого Стасика. Было в то время отцу 20, а матери - 19 лет.

             Вернувшись в Пермь, молодые сняли комнату в неблагоустроенном доме на КамГэсе и зажили самостоятельно. Отец бросил веселую холостяцкую жизнь, а за одним и  учебу в училище, и устроился на большой завод руководителем местной агитбригады. Мама закончила курсы секретарей-машинисток и нашла работу в городе – в Управлении системы профтехобразования. Меньше чем через год 29 мая 1959 года родилась мелкая крикливая девчонка, имя которой долго не могли выбрать: мать хотела назвать Мариной, а отец – Ириной. И тут моя мать впервые проявила твердость характера, настояла на своем, и в свидетельстве о рождении девочки было вписано имя и отчество – Марина Станиславовна.

             Удивительно, какими неподготовленными к роли хозяйки дома и материнству выходили в то время замуж юные девушки. Мать меня родила в местном роддоме, и хотя я осталась ее единственным ребенком на всю жизнь, она почему-то не помнит даже часа моего рождения. Говорит, что за окном родильной палаты было темно, а вечер прежних суток или ночь наступивших – из памяти стерлось. Дата моего рождения по документам 29 мая. В это время года в Перми наступает сезон белых ночей и до полуночи на улице светло. Могу предположить, что я родилась в ночь с 28 на 29 мая в районе двух-трех часов, когда на короткое время наступает действительно ночная темнота.

              Певуньей мама была замечательной, а вот материнские способности у нее особо не проявились. Грудью кормить не смогла, почему-то «не пошло» молоко. Ребенок орал круглосуточно от голода или еще от чего-то, ужин не готов к приходу с работы мужа, стирка и уборка вообще были отодвинуты на задний план, поскольку орущую благим матом девчонку приходилось постоянно трясти на руках и кормить коровьим молоком из рожка, что получалось из рук вон плохо. Дочка постоянно болела и чахла. Детский доктор ставил диагноз «дистрофия» и рекомендовал кормить лучше, гулять больше и спать укладывать по часам. Истощенная беременностью и родами, похудевшая молодая мать валилась с ног от усталости с одним только желанием – спать! Молодой же отец, не вынесши криков ребенка, предпочитал больше времени проводить на работе, оставляя и вечерами свою изможденную жену без помощи и возможности отдохнуть. Изредка приходил кто-нибудь из братьев или сестер матери и брал меня на руки, укачивая.  Тогда она могла поспать хотя бы пару часов или приготовить мужу ужин. Сейчас моя мама вспоминает то время с ужасом, но винит во всем только себя – мол, была очень неорганизованная, неумеха в быту, во время беременности вместо того чтобы брать и читать из библиотеки книги, чтобы учиться уходу за детьми, моталась за отцом и его агитбригадой с концертами почти до самого дня родов. А отец, что отец?!  Что взять с мужчины?!…

               Жизнь в семье с рождением дочери быстро  разладилась. Начались ссоры. Отец мало появлялся дома, дневал и ночевал якобы на работе, постоянно ездил с концертами по области, оставляя мать со мной одну по нескольку дней. Вернулись его холостяцкие привычки, романы и романчики. Неожиданно приехавшая из Кунгура бабушка обнаружила в доме и семье старшего сына полную разруху, и чтобы дать хоть какой-то отдых молодой матери и возможность бывать вместе с мужем в его поездках и тем самым сохранить семью, увезла трехмесячную внучку в свой город. Там меня отдали в хорошие детские ясли, где я быстро пошла на поправку, округлилась, стала спокойной, веселой и стремительно развивалась на радость деду, бабке и навещавшим меня по выходным дням родителям.

               Почти весь первый год я прожила у бабушки в Кунгуре, а мои родители за это время получили отдельную квартиру на Гайве (отдаленный район в Перми) в двухподъездном четырехэтажном доме из красного кирпича. В этой хрущевке вместо газовых или электрических плит на крошечной кухне красовалась настоящая печь для растопки дровами, а во дворе для каждой квартиры были выстроены дровяники, и живущие в доме семьи летом запасались дровами, как в какой-нибудь деревне. Туалет был нормальный, с унитазом, и даже ванна стояла, но вода для нее подогревалась в титане, огромной черной вертикальной цистерне, отапливаемой тоже дровами. Квартира была на верхнем этаже, с балконом, угловая. В единственной жилой комнате сияли два больших окна с широченными подоконниками, на которых, став чуть постарше, я часами сидела вечерами в ожидании приезда с работы мамы, разглядывая и пересчитывая прохожих на улице. Отдельно – мужчин, отдельно – женщин, отдельно – детей, а кошек и собак «сваливала» в общую кучу.

                Далее я уже сама помню себя двухлетней. Возят меня каждое утро, усадив в голубую глубокую коляску и укрыв бордовым клетчатым пледом, в какие-то «плачущие» ясли через большую дорогу. Все дети в этом учреждении бесконечно ревут и кусают друг друга, воюя за место у единственного в группе окна. За этим окном, выходящим на калитку, наши родители улыбаются и машут  руками, перед тем как скрыться из виду, спеша на работу. Перед этим же окошком после ужина мы толпились, ожидая мамочку или папочку, появление которых освобождало нас от временного заключения в ненавистные ясли.

                 Дома тоже было не особо весело. Телевизоров в то время не было ни у кого из наших знакомых, только радиолы – помесь радио с проигрывателем грампластинок. Даже холодильники в семьях встречались не часто. Но зато под родительской кроватью  жил коричневый с металлическими уголками фибровый чемодан, в котором кучей лежали мои игрушки, большей частью поломанные, книжки и цветные карандаши. Разглядывать книжки я очень любила, в них же в основном и рисовала, за что меня несильно ругали, но в бумаге ограничивали, потому что я слишком быстро ее «изводила».

               Бабушка Зоя из Кунгура приезжала не часто, а бабушка Прасковья, мамина мама, хоть и жила недалеко, но меня почему-то недолюбливала. Как, впрочем, и своего зятя. Зато очень сильно меня любил в то время 16-летний младший мамин брат Женечка. Он приходил к нам в гости непременно с каким-нибудь подарком или лакомством для своей маленькой племянницы, подхватывал на руки и высоко подбрасывал, от чего я смеялась громко и радостно. Он казался мне необыкновенно красивым, добрым, нежным… Дядя Женя утонул в 18 лет, купаясь пьяным с друзьями ночью  после выпускного бала возле Камской ГЭС.

            Родители мои были по-прежнему желанными гостями на любой вечеринке, ведь они продолжали оставаться музыкальным дуэтом, настоящими артистами, и могли украсить концертом всякое массовое мероприятие, любое застолье. Получив очередное приглашение, они сажали меня в коляску, укрывали пледом, отец забрасывал на плечо ремень баяна, и мы втроем топали куда-нибудь в «даль светлую» к очередной гуляющей компании. По прибытии меня выгружали и пускали играть к другим детям, а сами присоединялись к пирушке. Я не помню почему-то наших возвращений домой, в памяти сохранились впечатления лишь от  дороги «туда», как я задремывала, сидя в коляске и подпрыгивая вместе с ней на выбоинах и колдобинах, а мимо меня проплывали какие-то маленькие бревенчатые домишки или двухэтажные кирпичные дома. На Гайве тогда было очень мало домов, подобных нашему, в основном частный сектор.

            Знаю со слов мамы, что, бывало, обратно мы с ней  возвращались вдвоем, а папаша, набравшись спиртного и разомлев от повышенного к внимания со стороны женской части присутствующих, оставался веселить честную компанию до утра, а то и пропадал на несколько дней, переходя из дома в дом, передаваемый очередными гостеприимными хозяевами с рук на руки.  Из-за отцовских загулов родители постоянно ссорились и в однокомнатном нашем жилище скрыть эти скандалы от ребенка было невозможно - я была испуганной свидетельницей не только ругани словесной, но и порой со страхом провожала взглядом  полеты и разрушительные приземления предметов нашего скромного быта. Доставалось матери частенько и крепкой отцовской рукой, видимо, она не хотела терпеть его выходок и настырно выговаривала за них.

              В три года меня перевели в детский сад, который находился, как мне тогда казалось, очень далеко от дома, около леса на окраине нашего микрорайона. Добраться до него можно было только пешком, никакой транспорт в то время туда не ходил. Темный и страшный лес около садика казался мне населенным волками и медведями, и, шагая два раза в день рядом с мамой и крепко держась за ее руку, я все равно боялась и ежесекундно ждала, что из лесу выскочит страшный хищник и утащит меня в свою нору на съедение.

             К этому же времени, годам к 1962-1963, относятся мои первые воспоминания о страданиях из-за боли в ушах. Они постоянно гноились, а стреляющая боль не давала ни спать спокойно, ни жевать толком за едой. Мой слух постепенно стал снижаться, и этот недостаток остался на всю жизнь. Сейчас я знаю, что болезнью ушей у меня проявилось осложнение после перенесенной скарлатины, безобидной ныне детской инфекции. А в то время не было эффективных и нетоксичных антибиотиков, и детскую скарлатину лечили инъекциями стрептомицина, который, излечивая основное заболевание, своей токсичностью поражал ослабленные болезнью органы слуха, зрения или центральной нервной системы. Сейчас я знаю также, что частичной потери слуха можно было избежать, если бы родители своевременно и настойчиво лечили болевшие уши своего единственного ребенка.

             Но, занятые почти ежедневным выяснением отношений, а также не имеющие никаких элементарных медицинских знаний и избегающие любых врачей и лечебных манипуляций, они опомнились лишь тогда, когда лечить уже было, в общем-то, нечего. Поздно. Созванный в областной больнице консилиум постановил бесполезность мероприятий по восстановлению моего слуха, который снизился еще не слишком заметно. Моим близким же  казалось, что это только на время, а не навсегда, и острота слуха вернется. Их надеждам не суждено было сбыться, случилось то, что случилось, – слышу я плохо до сих пор.  К тому же, маленькая я дико орала, когда мне капали в уши холодный и жгучий борный спирт. Это было похоже на гестаповскую пытку, но я не знала никаких тайн, а вот сойти с ума от истошного крика и свести им «с катушек» родителей могла запросто. Спирт в уши закапывать было действительно необходимо, но только в теплом виде и не на стадии гноетечения, а гораздо раньше, лишь при первых признаках воспаления. А когда уши начинали течь, впускать в них спирт категорически запрещено, так как, представьте себе - в открытую кровоточащую рану, какой являлось мое среднее ухо под прорванной барабанной перепонкой, вдруг начинают заливать холодный спирт крепостью 96 градусов!.. Каково? В живое-то больное детское ушко! Словом, родители пугались моего нечеловеческого визга и эскулаповские свои потуги прекращали в самом начале лечения. Я глохла без медицинской помощи и без родительской настойчивости эту помощь для своего дитяти получить в другой форме.

             Несмотря на небольшую глухоту и слабое здоровье, ребенком я была в общем-то веселым, бойким, смышленым. В пять лет уже бегло читала, писала печатными буквами, рисовала красивые узоры и похожих на самих себя зверюшек цветными карандашами; лепила из пластилина здоровских лыжников и белочек (как сейчас помню, лыжные палочки из спичек и беличьи хвостики из пёрышек, вытасканных из подушки).

              В раннем детстве особых музыкальных, в том числе певческих талантов у меня не наблюдалось. Я лютой ненавистью пылала к отцовскому баяну, потому что именно с этой лакированной ужасной перламутровой «коробкой» были связаны шумные и «дурацкие» наши  гости и не менее шумные после их ухода разборки между уставшими и подвыпившими родителями.

             Любимыми игрушками были деревянные домики с яркими зелеными крышами величиной со спичечный коробок. Их было много, целый городок, они лежали в куче игрушечного хлама в том самом фибровом чемодане. Из этого хлама я извлекала также кругленькие деревянные зелененькие елочки и строила на полу целый поселок, что-то вроде Тынды на БАМе; вырезала из бумаги дороги и тротуары и раскладывала эти полоски между стройными «улицами».

                Еще у меня был небольшой темно-коричневый плюшевый мишка. Внутри у него были настоящие деревянные опилки, сыпающиеся из дырки, которую я сама же и проковыряла. Я не была какой-то жестокой или злой девочкой, хотя мои игрушки часто ломались, просто мне, как любому ребенку, было интересно узнать, что находится внутри. Дырку в мишке могли зашить взрослые, но почему-то никто этого сделать не хотел, и постепенно опилки из него все высыпались, а от туловища остался один пустой мешочек, к которому были по-прежнему крепко пришиты толстенькие лапки и голова. Нос у мишки тоже отсутствовал, мама сказала, что его откусила я еще в годовалом возрасте.

                Вот эти игрушки своего детства я помню очень хорошо. И еще помню маленький белый, больничный какой-то, столик и маленький к нему тоже белый стульчик, которые отец надыбал где-то к моему поступлению в школу и которые служили верой и правдой все четыре начальных класса.

                   Но еще до школы я умудрилась пару раз сбежать из ночной группы детского сада. Причем, один раз даже прыгала из окна, выбросив вперед себя матрац. Этаж был первый, но все равно высоко показалось лететь на асфальт без «парашюта». Было мне уже лет шесть, и я уже конечно отлично знала, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Плохо удирать из садика, но ночевать в нем с пятницы на субботу это  настоящее преступление, ведь в субботу обещана мамой поездка в город в кукольный театр. И если она забудет вдруг за мной прийти, то я не увижу спектакля кукол, о котором мечтала очень сильно, до слез. Когда я, сбежав вечером из сада, явилась домой и мне никто не открыл дверь, то вернулась как ни в чем не бывало назад, повстречав по дороге напуганную няньку, отправленную на поиски беглянки.

           В театр мы сходили, конечно, но я совсем не запомнила спектакля. Зато помню, что отец, пообещавший приехать за нами на машине, так и не явился. И мы, прождав его час или два у театра, добирались домой на автобусах с пересадками. Мама плакала всю дорогу, а я, сидя у нее на коленях, вытирала ей слезки носовым платочком.

            Билет на автобус стоил тогда 6 копеек, а вся мамина месячная зарплата составляла 60 рублей. Но и цены на продукты были невелики: докторская колбаса - по 2,20 за килограмм, почти килограммовая буханка хлеба – 15-20 копеек, а банка сгущенного молока – 55 копеек…

             Посещение детского сада запомнилось мне еще однажды разбитой головой, когда я, неудачно упав, сосчитала ею все ступеньки лестницы со второго этажа на первый. Хлынувшая из раны кровь напугала детсадовскую медсестру, срочно была вызвана скорая помощь и в тихий час, когда все дети «из-под палки» отправлялись в свои постели, меня увезли в больницу накладывать швы на боевые ранения. Когда вернули на той же машине обратно и я зашла в группу с выбритой проплешиной на затылке, вымазанном зеленкой и торчащими нитками швов, то была важной и гордой необычайно. Потому что, во-первых, я не спала вместе со всем «детским стадом» в тихий час, а каталась на скорой помощи; а во-вторых,  у меня после посещения больницы были полные руки и карманы пустых ярких коробок и коробочек от разных лекарств. Эти богатства надарили удивленные моей стойкостью медработники. Еще бы! Ведь в процессе зашивания головы я не проронила ни слезинки! Поэтому в тот день я была местной знаменитостью как в больнице, так и в своем родном детсадовском коллективе. Мне во всем потакали и даже освободили от обязательной ложки рыбьего жира, который я ненавидела всеми фибрами души.

              Что касается детей, которые были моими друзьями и подружками в детстве, то я хорошо помню красивенькую белокурую одногрупницу Марину Рядкину, у которой дома стояло пианино, и она сама уже умела немного играть на нем, а ее мама, как мне тогда казалось, извлекала из клавиш просто божественную музыку. Тогда проснулся мой первый нешуточный интерес к «большому черному ящику», издающему необыкновенной красоты звуки. С баяном и не сравнить! (Мариночка Рядкина давно на небесах, случай свел меня с ее старенькой мамой в телефонном разговоре лет 20 назад, так я узнала, что онкология покосила довольно шустро ряды моих детских друзей).

              А в старшей группе у меня появился «друг-любовник» Толик. Мы целовали друг другу животики во время тихого часа, прячась от воспитательницы с головой под одеялами. Это были совершенно невинные детские сексуальные опыты. Толик относился ко мне с глубоким уважением и доказывал его каждодневным угощением вкусными конфетами. Думаю, что его уважение я заслужила умением лепить классных лыжников. Ни у кого не получались такие, и я, завоевывая авторитет, долепляла к его лыжникам недостающие «деревянные» фрагменты из спичек. Толик же в знак благодарности платил еще и тем, что предупреждал о надвигающейся раздаче рыбьего жира, чтобы я успела спрятаться где-нибудь в шкафчике в раздевалке. Рыбий жир был карой господней за мои детские шалости, и я до сих пор вспоминаю его с тошнотой и содроганьем.

             Еще была в моей группе умненькая, но невзрачная, как и я сама, девочка Таня Гордеева, которая рано ушла от нас в школу – в шесть лет, потому что научилась читать, писать и считать тоже необыкновенно рано, и родители посчитали ее готовой к школьной жизни. Когда она училась в первом классе,  я, «подготовишка», прибегала к ней домой и смотрела, как красиво Таня выводит пером с чернилами буквы в тетради и ни одной чернильной кляксы не было, ни на одной страничке! Это занятие называлось чистописанием, а аккуратность Танюши стала примером для будущей первоклассницы Марины. В дальнейшем я во всем старалась походить на нее, и хоть мы и учились в разных учебных заведениях, я не ленилась ходить к ней играть «в школу».

                В своем раннем детстве я была невзрачной, сопливой, совершенно далекой от образа красивой девочки-куклы в нарядном платье с оборками, с большими капроновыми бантами в длинных кудрявых локонах и лакированных туфельках с пряжками. Образа, который сама себе нарисовала в своем, навеянном сказками Шарля Перро, воображении. Я мечтала быть такой, думая, что тогда меня будут все любить и одаривать лакомствами и всякими нужными предметами, которых мне постоянно не хватало - книжками, карандашами, тетрадями и уж потом игрушками. Но мама постоянно коротко меня стригла, под мальчика, чтобы не заводились вши; красивой одежды у меня было очень мало, только «на выход», и я тайком от родителей, когда оставалась дома одна, накручивала на своем тщедушном тельце разные простыни и одеяла (для пышности), создавая «великолепные» наряды принцесс и королевен, мечтая о чуде, как в фильме «Золушка». Но…

                На самом деле я представляла из себя вертлявую и болтливую девчонку, ни минуты не сидевшую спокойно на месте и тем самым вводя окружающих взрослых в мгновенную усталость уже через пару минут близкого общения. Не мудрено, что меня обычно недолюбливали те взрослые, кто общался с нашей семьей более или менее регулярно. Но мои ранние успехи в чтении, письме и географии удивляли всех без исключения, и восхищение моими знаниями играло положительную роль. Самооценка моя была достаточно высока, тем более что отец, видимо, имел небольшое психическое отклонение в виде зачатков мании величия. Иногда он брал меня на руки, подходил к большой настенной карте мира и после своеобразного «тестирования», удовлетворенный ответами, восклицал самодовольно: «Молодец! Ты должна быть лучшей! Самой лучшей! Не забывай – ты МОЯ дочь!..»

                 Моя болезненная непоседливость и бойкость в нынешней детской психиатрии теперь имеет название – синдром гиперактивности. И виной его появлению были, видимо, напряженные отношения между родителями. Спокойно им, кажется, не жилось совсем.  Постоянно происходили стычки и разборки, и я, маленькая, металась от одного к другому, не решаясь принять чью-либо сторону. Я почти никогда не устранялась от их конфликтов и никуда не пряталась, а обязательно начинала горячо заступаться за того родителя, который, как мне казалось, незаслуженно пострадал. Иногда мне виделось, что мать совершенно зря укоряет отца, и я не могла простить ей упреки в его адрес. Ведь только что папочка принес своей любимой дочурке какой-нибудь немудрящий гостинчик или дешевую игрушку, и этой «взяткой» заручился ее заступничеством перед супругой. Мне ведь невдомек было, что мать ругает его за то, что он пропил с «нужными людьми» почти всю зарплату, а на жалкие остатки купил дочери пятую уже скакалку или мячик. Или она вполне справедливо, как потом выяснялось, ревновала его к какой-то сильно накрашенной девице, которая нахально притащилась к нам домой с вопросом: «А Стасик дома?» Одна из таких «мадамок» однажды явилась в отсутствие отца и решительно пройдя в кухню и усевшись на табурет, заявила моей матери, что беременна от него и стала просить мою мать отпустить «любимого Стасика» к ней. Услышав такое, я сразу почему-то поняла, в чем дело, и закричала, что это мой папа и я его никому не отдам, пусть он мне хоть 100 скакалок купит. В действительности, я ее, беременную любовницу отца, и выгнала тогда, хотя было мне в то время лет пять, не больше, и я еще не знала, что означает слово «беременность».

                Летом 1966 года, накануне поступления в школу, оба моих родителя в качестве концертного дуэта и еще полтора десятка коллег-взрослых и их детей отправились на служебном автобусе в поездку к Черному морю. Отец и мать в это время работали в одной организации, кроме того, у отца уже были права водителя первого класса, и он сменял в дороге уставшего водителя. Несмотря на отчаянные просьбы, меня с собой не взяли, а пристроили в Кунгур к бабушке Зое. Сейчас, когда я пишу свои воспоминания, мне 46 лет, но настоящего моря я не видела до сих пор. Видимо, не судьба…

                 Добрая бабушка Зоя, чтобы хоть как-то компенсировать коварство избавившихся от ребенка родителей, на следующее же утро после взяла меня за руку, и мы пошли в большое старинное здание в центре Кунгура. Оно было круглой постройки, и по нему можно ходить бесконечно, переходя из одного отдела в другой - Центральный универмаг города. И купили мы там совершенно замечательные новенькие вещи: школьную форму, белый фартук, портфель со всевозможными и необходимыми в первый же день в школе предметами. Особенно хорошо помню плоский деревянный пенал с выдвижной крышечкой. В него бабушка уложила деревянную ручку со съемным металлическим пером, тряпочку для протирания пера от чернил и маленькую металлическую круглую баночку–чернильницу. Чернила купили фиолетовые. В первом классе и вообще в начальной школе разрешался только один цвет чернил – фиолетовый. Еще не понятно для чего купили белые ленточки для бантов. Они были не капроновые, как сейчас, а узенькие, сатиновые с одной атласной стороной. Но мне не нужны были ни какие, ведь волосы мои всегда были коротко стрижены, как можно было привязать к ним банты?

              Вечером с позволения бабушки я уже бегала по двору в полном парадном школьном облачении, хвастаясь перед всеми встречными небогатым содержимым своего хоть и тощего, но восхитительно блестящего черного портфельчика с никелированной застежечкой и ключиком к ней. Слово «ранец» тогда было даже нам не известно,  все школьники от мала до велика ходили в школу с портфелями, только некоторые старшеклассники  щеголяли дерматиновыми папками на молнии. Это был самый писк школьной моды.

               Три младших брата-погодки отца, мои дяди, еще были школьниками, старшеклассниками, и посмеивались над моими восторгами первоклассницы. Наверно, учеба в школе казалась им далеко не праздником, в отличие от меня, еще не нюхавшей пороху. Все трое называли меня не Мариной, и даже не Маринкой, а Маруськой. Так им казалось, видимо, забавней. Бабушка их ругала за это, но я не обижалась, на самом деле они меня любили и благодаря наличию таких многочисленных заступников, дворовые старшие ребята опасались меня обижать. Правда, я и сама была не лыком шита, городская и бойкая, перед сверстниками постоять за себя могла самостоятельно. А в общем, здесь, в Кунгуре, меня почему-то все любили, и я с удовольствием ездила в гости к бабушке и дедушке при любой представившейся возможности и потом, в более старшем возрасте.

               Через пару недель вернулись родители, традиционно рассорившиеся в дороге и испытавшие неприятные приключения. В дороге постоянно кого-то из пассажиров теряли, отец периодически скандалил с попутчиками, и мама жаловалась бабушке, что отдыха не получилось, «одна нервотрепка». А я злорадно подумала - так вам и надо, раз не взяли меня с собой!

               Мы уехали домой в Пермь готовиться к первому сентября. Перед отъездом я просила бабушку оставить меня у себя и повести в местную школу неподалеку, где учились или собирались учиться мои кунгурские друзья и подружки. Я обещала примерно себя вести на уроках, учиться на одни пятерки, а дома – слушаться взрослых и не разбрасывать игрушки. Мне было невдомек, что в двух маленьких комнатушках, в которых, кроме семьи из пяти человек, проживала еще и старшая бабушкина сестра баба Софья, просто нет места для еще одной кроватки, не говоря уж о письменном столе.

              Вот, наверно, и все главные воспоминания из дошкольного периода всегда коротко стриженной, с постоянно разбитыми коленками и мокрым носом, невзрачной девочки Марины Тумайкиной, которая 1 сентября 1966 года пришла в первый класс восьмилетней школы № 89 на Гайве, за кинотеатром «Родина». Началась школьная жизнь…  





Ваша оценка:
  
  
Всего оценок:
+ 56    - 0
Сделать подарок Поделиться

Подарки:
Букет из пионов от leila08
Моей талантливой Маришке!
Букет из гербер от Spev
..а у тебя, оказывается, талант не только к пению..
Нежно-розовый букет от zem_gale
Маришка,растрогала своей историей...



Студия
ivanka-nik
Долалай
Бюль-Бюль Оглы Полад
Dashina & udimona
Я видел небо
DimonP
GalushkinO
Темная ночь
Бернес Марк
lesha
Заповедь
Шак Олег
evgeniy123
Мы из деревни родом
Гуляночка
kremenber
С добрым утром, мужики
Трофимов Сергей
botanique
Lemon tree
Fools Garden
arutunov
Настоящая любовь
Казаков Петр
Okeana87
Привыкаю
Седакова Анна
MorningDew
Женщина, которая любит
Повалий Таисия
velya
Я не могу без тебя
Голубев Олег
lbdyfz
Любви моей ты боялся зря
Юта
VETER36
Пожалей меня
Трофимов Сергей
sveta_1584
Звонки
3G
shkval
У зеркала
Ирония судьбы
Kallaf
Preghiera
Хворостовский Дмитрий
nika-lika
Лирика
Filatov Karas feat. Masha
Nataliy777
Спасибо, что ты есть у меня
Орлова Ольга
Natali8
На безымянной высоте
Хворостовский Дмитрий
hhh
Черное и белое
Трофимов Сергей
gennagy
Ах, туман, туман
Сумишевский Ярослав
schotter & Ovig1973
Где ты, где ты золотое лето
Орфей
ryabinushka180
Мой муж-муженек
Голицына Катерина
vera1959 & vovan61
Между счастьем и бедой
Максимова Ирина
volod
Не бойтесь любви
Буланова Татьяна
yurij-046
Гранитный камушек
Божья коровка
galochka_ & vovan61
Я сам тебя выдумал
Бублик Михаил
askerija
Вернись
NikaDim
JOHNY2013
Вокализ 5
Вокализы
Rianata
Люби меня так
Бучинская Наталия



Территория творческого настроения © MuzMix.com, 2011 — 2017 гг. Пользовательское соглашение.       Наши партнеры
www.megastock.ru