На главную MuzMix.com






Текущее время сайта:
Логин: 
Пароль:  
 не отображать мое присутствие
Белые росы
(Елфимов Петр)
Волки
(БИ-2)
My Way
(Frank Sinatra)
Песня Лисы
(Буренка из Масленкино)
Котенок
(Николаев Игорь)
 Ринг


Песня месяца
Октябрь 2017 года
NNNNЯ буду всегда с тобой
(Закирова Наргиз)

Баллов: 919



ART-Ланч Marinajazz
Вспомнить всё. Главы 2-5.
Просмотров928    Комментариев49

2.ПЕРВЫЙ КЛАСС. БРОШКА.

 1966 год… Я помню, что 1 сентября собирали нас на линейку не утром, а днем, во вторую смену. Дома на меня надели все новое, сунули в руку полупустой портфельчик, кое-как приладили на коротком ежике волос белый атласный бант. Даже сатиновые черные нарукавники были надеты на рукава школьной формы.

 

И повел меня в первый класс первый раз, как ни странно, отец. Взял за руку и привел в школу к первой учительнице Прокофьевой Маргарите Прокопьевне. Больше отец за всю мою дальнейшую школьную жизнь, за все десять лет обучения, в школе не появлялся ни разу. В любой школе, где бы я ни училась, по вызову ли, на собрание ли классное, ходила мама. Зато отец, подвыпив, бил себя кулаком в грудь и гордо извещал окружающих: Я ПРИВЕЛ СВОЮ ДОЧЬ В ШКОЛУ!

 

Поскольку я плоховато слышала, посадили меня на первую парту, с мальчиком Толиком Толмачевым. Он, как оказалось потом, тоже был слегка тугоух. Но я-то пришла в школу уже умеющая бегло читать около 100 слов в минуту газетного текста и чувствовала себя неизмеримо умней и важней глуховатого Толика. Он же смотрел на меня с восхищением и частенько после окончания занятий в школе провожал домой и нес мой портфель. А еще у него была очень заботливая бабушка (чему я жутко завидовала), которая, хоть и кормили нас школьными обедами, непременно клала в портфель внуку несколько завернутых в бумагу вкусных пирожков. Уничтожали мы их с Толиком вместе, естественно.

 

Читающим в классе был еще только один мальчик – Витя Грудев. Очень маленький ростиком и годами, в 6 лет отданный в школу, но очень способный по всем предметам. Он умер от лейкемии в 10 классе, об этом узнала я от своих бывших одноклассников много лет спустя.

 

Школьная жизнь началась для меня со славы местного масштаба, ведь в то время читающих семилетних детей было очень мало, не в каждом первом классе имелся подобный ребенок. Кроме чтения, я неплохо считала до ста в разных вариациях, складывала и отнимала разные двух- и трехзначные числа и, что вообще редкость, отлично ориентировалась в висевшей рядом со школьной доской Карте мира. Любое географическое название находила мгновенно (сказывалось наличие такой же карты у нас дома, она, сколько помню, висела над моей кроватью).  Еще я очень быстро научилась красиво писать карандашом, потом – пером, и перед первым уроком учительница доверяла писать на доске дату текущего учебного дня, например: «Четырнадцатое февраля. Классная работа». Всем желающим я подписывала обложки новых тетрадей, а иногда нам с Витей поручали даже проверять домашние работы других первоклассников.

 

На круглые пятерки я не училась никогда, потому что была слишком порывистой и невнимательной, да еще и не слышала частенько материала, а переспрашивать стеснялась. Но и тройка была для меня оценкой редкой, а двоек я не получала вовсе. Учиться в принципе было легко, потому что я хоть и делала всё быстро, но довольно красиво и аккуратно.

 

В первом же классе я записалась в детский кружок акробатики местного Дворца культуры имени Чехова и очень скоро научилась делать разные акробатические трюки, перевороты, мостики и шпагаты, чем удивляла на уроках физкультуры и своих одноклассников, и физрука. Физкультура вообще была моим любимым предметом, только здесь я могла реализовать свою потребность в движении. Ведь я была, напомню, вертлявой, беспокойной девчонкой.

 

Коль скоро я плохо слышала, и жестокие дети часто обзывали меня глухнёй, то в другом я старалась быть намного лучше них всех, всегда стремилась во всем побеждать. И не важно, в чем. Была это Олимпиада по математике среди младших классов или школьная Спартакиада. «Ты всегда должны быть самой лучшей, - внушал отец. В этом он видел свою воспитательную родительскую миссию. – Потому что ты – МОЯ дочь!» И каждую четверть я радовала родителей отметками в табеле успеваемости.

 

Что-то должно было произойти со мной с началом школьной поры, не произойти просто не могло. Попадать в истории было моим предопределением, видимо, на этом свете. В 7 лет, в первом классе, буквально в первую же неделю учебы в школе, со мной случилась одна неприятность, о которой до недавнего времени не знал никто. Впервые я открыла эту тайну своему любимому человеку, когда ежедневно писала письма в СИЗО, где он находился под следствием (2001 год). Сейчас мне уже несложно вспоминать и рассказывать об этом, но много-много лет про сей случай не знала ни одна живая душа.

 

На улице было тепло, стояло бабье лето. Я училась по вторую смену. Утром родители, уходя на работу, будили меня, чтобы я принималась за уроки, а в школу я обычно сама отправлялась в 14 часов, прекрасно ориентируясь в циферблате старого круглого, с огромным набалдашником-звонком, голубого металлического будильника, стоящего на краю овального стола в единственной комнате нашей квартиры.

 

Был понедельник, и мне оставили 1 рубль на обеды. Столько требовалось на всю школьную неделю, шесть учебных дней. Деньги надо было сдать учительнице. В то время, а особенно для меня, это была огромная сумма, ведь простая ученическая тетрадка в 12 листов стоила 1 копейку, молочный коржик – 8 копеек, а буханка хлеба, большая, почти килограммовая буханка, 15 копеек.

 

На третьем этаже, под нами, жила семья – родители и два их сына. Валерке, моему приятелю, было шесть лет, и он считался еще детсадовцем, а его старшему брату Герке в то время было лет двенадцать. Я, с самого утра предоставленная самой себе и сделавшая минут за двадцать все уроки, слонялась с бумажным рублем в кармане (для понту) туда-сюда, из дома на улицу, коротая время до начала занятий в школе. Когда я в очередной раз  спускалась со своего четвертого этажа вниз по лестнице, навстречу попался вышедший от Герки мальчик из нашей школы, наверно тоже шестиклассник, как и Герка. Он остановился на лестничной площадке между этажами и заговорил со мной, сказав что-то дружелюбное вроде «Привет!» А потом достал из кармана изумительной красоты большую женскую брошь, которая своим сиянием просто ослепила меня. Это было настоящее сокровище! Глазки мои алчно заблестели, когда он сказал:

- Хочешь эту брошку?

- Хочу. А что, просто так отдашь?

- Ну, еще чего, просто так!.. Два рубля гони, и она твоя, - предложил он сделку купли-продажи.

- У меня только рубль, - и я достала свой мятый «рыжик», позабыв и про недельные обеды в школе, и про саму школу.

      Он быстренько выхватил рубль и спрятал в карман, но брошку не отдал, а предложил:

- Хорошо, пусть будет рубль. И тогда давай сходим к моей маме на работу, я спрошу ее, может, тебе она и за рубль отдаст брошку. А если она не разрешит, то тогда верну тебе твой «рыжик». Идёт?

- Ой! А ведь мне в школу в два часа идти, мы успеем?

- Успеем. Тут недалеко, - и он повертел перед моим носом брошью, которая переливалась всеми цветами радуги, и разноцветные её огоньки совершенно затмили мой разум и ответственность.

 

Пацан этот был чистенько, аккуратно одет, знакомый Герке, учился в нашей школе, довольно приятный на вид. У меня вроде не было причин не доверять ему. И мы пошли «к маме на работу». Светило яркое солнце, было по-летнему тепло. Он повел меня куда-то по улице вниз, через сквер за нашим домом, к реке. Идем и время от времени он достает брошку и демонстрирует мне, видимо, чтобы я не успела забыть ее сокровищный блеск и не вспомнила про надвигающиеся два часа. Я шла за ним, как завороженная…

 

Место это на Гайве было малолюдным, и он знал, куда надо вести маленькую девочку. Мы проходили между высоких заборов в тесном проулке посреди каких-то садовых участков, как он вдруг схватил меня крепко за руку, больно сдавил и другой рукой достал из кармана складной ножичек. Перочинное лезвие блестело далеко не так радужно и весело, как камушки у брошки, потому что рожу парень скорчил отнюдь не благодушную. Затащив меня под какой-то куст, усадил на землю и приказал сидеть и молчать. Одной рукой продолжал сжимать нож, острием направленный на меня, а другой расстегнул ширинку своих брюк и спустил их вместе с трусами до земли. Потом встал передо мной на колени, и внизу его живота, в темноте волос (о ужас, волосы - ТАМ!) я впервые в жизни увидела то, что впоследствии идентифицировала как мужской член. Он был отвратителен, этот отросток, болтавшийся у него между ног бесформенным комком. Но хозяин отростка злобно прошипел, показывая глазами на «комок»:

- Возьми его в руки, дура! Потрогай его!

- Я не хочу… - попробовала я возражать.

- Потрогай, сказал, или я сейчас тебя зарежу! – и он ткнул меня лезвием куда-то в коленку.

Я испугалась по настоящему и, зажмурив глаза, протянула руку к его члену. Видимо, мое прикосновение, хоть и с гримасой отвращения на лице, как-то возбудило вялую мерзость. Значит, парень в таком возрасте был уже способен на эрекцию. Он помахивал ножиком и приговаривал:

- Давай, скорей, снимай свои трусы… Я тебе не сделаю ничего плохого… тебе понравится, вот увидишь… тебе будет вообще здорово… А потом я отдам тебе эту брошку… да ну ее, маму, не пойдем к ней… Я отдам и без спросу, вот увидишь!

 

Я больше уже боялась его летающего туда-сюда ножа, чем хотела сокровище. Хотя, в этот момент я вообще совершенно не понимала, чего он хочет и для чего нужно снимать трусы. Ведь мне было всего семь лет, и слово «секс», например, я не слышала еще вовсе. И, конечно же, не знала ничего об анатомических особенностях мужских и женских половых органов. Поскольку я не представляла, чем всё это может закончиться, то послушно сняла трусики и села перед ним на траву, раздвинув ноги. Как он велел. Все, что я сейчас хотела, это чтобы он перестал тыкать в меня своим ножиком и отпустил уже домой. Вокруг по-прежнему не было ни души.

 

Он опрокинул меня спиной на землю и стал что-то делать у меня между ног. Я ничего не видела, но в какой-то момент мне стало немного больно, и я заплакала. А потом даже закричала. Больше не от боли, а от страха, потому что парень почему-то вдруг разъярился и уже не просто тыкал в меня ножиком, но даже немного порезал, прорвав мне толстый хлопчатобумажный чулок на коленке. Я закричала, а он занес руку с ножом высоко над головой и угрожающе выдавил:

- Молчи, дура, если жить хочешь! Терпи, недолго осталось!

Что там осталось недолго, мне, конечно, было невдомек, и я не понимала, что происходит и для чего ему надо видеть мою маленькую писюшку и пихать в нее свой пакостный отросток. Ведь ясно же, что он туда не поместится. Да и зачем?..

 

В какой-то момент я полностью потеряла ощущение реальности, забыла про испуг и, не понимая, что делаю, заорала благим матом. И тут, на мое счастье, вдалеке на тропинке между заборами показался какой-то человек. Мой мучитель заметил постороннего, быстро вскочил на ноги, натянул всю свою одежду и в мгновение ока испарился. Вместе с тремя ключевыми предметами этого дня: «маминой» брошкой, моим рублем и своим холодным оружием. Я же, все еще плача, забралась глубже в кусты, там надела свои трусики, и когда прохожий миновал мое убежище, со всех ног пустилась бежать домой. В тот день в школу я не опоздала.

 

Я не понимала еще очень долго, что же он собирался со мной сделать? Слава Богу, что его попытка изнасилования оказалась неудачной, и я не лишилась своей девственности в столь нежном возрасте. Но память о пережитом страхе и ассоциативная связь между голой мужской промежностью и лезвием острого ножа еще долго бередили мое неокрепшее детское сознание.

 

Завидя потом своего насильника в школе, я старалась не попадаться ему на глаза и никогда никому не рассказывала об этом случае.

 

По поводу же рубля, я «призналась» родителям, что потеряла его. Мне влетело, конечно, но  другой «рыжик» все-таки выдали, не могли ведь оставить ребенка без обедов на целую неделю!

 

Я же с того случая стала намного осторожней, всегда помня о том, как ярко блестит на солнце стальное лезвие.

 

На сегодня всё. Я очень сейчас переволновалась. Чуть не плачу, жалея себя маленькую. Опять же, все так отчетливо помнится…

 

Не дай Бог пережить такое нашим дочерям и сыновьям!.. 

 

 

 3.КАМГЭС

 Бабье лето 1966-го года я уже не забуду до конца своих дней. Давно стерлись из памяти лица Герки, Валерки и того малолетки-насильника, посягнувшего на мою детскую честь, но этот случай еще долго отрыгался в течение моей последующей жизни. Вид обнаженного мужского полового органа был мне отвратителен и повергал в ужас. Возможно, данный инцидент стал причиной моего позднего сексуального созревания, страха перед взрослением и необходимостью вступать в интимные отношения с мужчинами, а в супружестве – длительной аноргазмии. Вплоть до рождения моего четвертого ребенка.

 

…Первый год в школе пролетел быстро. Ни с кем в классе я близко не сдружилась. Можно ли назвать другом туповатого Толика, соседа по парте? Но за бабушкины пирожки я его терпела. Ведь была почти беспризорницей, вечно голодная и холодная. Родители уходили на работу в семь часов утра и до восьми-девяти часов вечера, так как работали в городе, а дорога с Гайвы до центра занимала больше времени, нежели сейчас. Отец в этот же год уехал на Крайний север, завербовавшись дальнобойщиком на строительство ЛЭП. Деньги нам присылал не регулярно, и жили мы в основном на те 60 рублей в месяц, которые зарабатывала мама-машинистка. Иногда, придя поздно с работы, мать не успевала приготовить еду на завтра, и тогда утром оставляла мне 20 копеек, на которые в рабочей столовой по соседству можно было вполне прилично поесть ребенку моего возраста и комплекции. Весила я тогда всего 20 килограммов. Да и росту всегда была малого. На 20 копеек я позволяла себе тарелку манной каши с маслом, кусок хлеба, коржик и стакан клюквенного морса. И была сыта и довольна.

 

Летом 1967 года отец вернулся из тайги и на заработанные деньги купил автомобиль BMW выпуска военных лет. Машина требовала серьезной реставрации, но отец, мастер-автомеханик, быстро поставил ее «на ноги». Интересно, где он брал запчасти в то время?  Уже скоро мы рассекали по Гайве в блестящей черной, с пузатыми боками, машинке. Редкий пешеход не оборачивался вслед пролетевшей бэхе с отполированными до блеска крыльями над колесами с блестящими фирменными дисками. В те годы по мощеным булыжником дорогам Гайвы передвигалось еще немало конных повозок, в основном это были телеги, перевозившие фляги с молоком, хлеб и продукты для детских учреждений и школ. Так что на фоне телег контраст был очень заметен!

 

Слава местного Кулибина вскружила моему папаше голову и, ни сколько не стесняясь меня, сидящую на заднем сиденье, он катался с молодыми красотками в ближайшие лесочки или умудрялся навещать дамочек у них дома, закрыв меня в машине и вежливо попросив: «Поохраняй, а? Я мигом…» «Мигом» длилось иной раз часа по два. Я сидела в машине и думы думала. Или книжки читала. А потом, по возвращению домой, даже маме докладывала, куда и зачем мы ездили, так как у отца не хватало смелости попросить меня держать рот на замке. Естественно, при таком положении вещей дома происходили скандал за скандалом. Потом у отца появился какой-то дружок по имени Николай, высокий красивый мужик с рукой в гипсе на перевязи. И они с отцом уже вдвоем куролесили «по девкам» напропалую.

 

Кончилось это тем, что в один прекрасный летний день мама собрала вещи мои и свои, и мы с ней переехали жить на Камгэс к ее родителям – бабе Пане и деду Федору. Во второй класс я пошла уже в другой школе, так как возить меня на Гайву было некому.

 

Дедушка и бабушка были уроженцами Кировской области, вятичи. Дед прошел войну кронштадским моряком, вернулся после тяжелого ранения хромой, с осколком, застрявшим в ноге. Помню его часто болеющим, нога ныла при любых переменах погоды, бабушка постоянно лечила его всякими припарками и растирками. Очень долго у деда не было даже удостоверения Участника войны, так как во время бомбежки на Ладоге был потоплен караван судов, на одном из которых находились документы, подтверждавшие участие его в воинских действиях и ранении. Свои законные права и вместе с ними полагающиеся льготы он восстанавливал более сорока лет. В 1986 году ему наконец подтвердили статус Участника и инвалида ВОВ, выделили отдельную 1-комнатную благоустроенную квартиру, провели телефон и назначили приличную пенсию. Но даже и года не прожили они с бабулей в новой квартире, не успели насладиться благами цивилизации. Через несколько месяцев после переезда у деда вдруг начала отниматься нога, та самая, с осколком, а потом дело дошло до гангрены и необходимости ампутации. Деда положили в больницу на операцию, а бабуля, оставшись одна, вдруг заболела тяжелым воспалением легких, отказалась от госпитализации и лечилась своими, знахарскими, средствами. Через пару недель дед вернулся на костылях домой, где его ждала больная, не встающая уже с постели, жена.

 

Дед Федор опустился на стул рядом с кроватью больной, положил костыли на пол, взял ее руку в свою и спросил: «Что ж ты заболела-то, Паня?» Тут же глубоко вздохнул, закашлялся, захрипел и кулем свалился со стула на пол. И умер – апоплексический удар (обширный инсульт). Бабушка в сознании еще была, только и произнесла: «Слава Богу, что он не остался мучиться один, без меня…» На следующий день она впала в беспамятство и на девятый от смерти мужа день, когда родственники собрались за поминальным столом в этой же комнате, умерла. Прямо во время поминок, под звяканье ложек о тарелки и бульканье водки в стаканы. Я присутствовала и помню, как вся родня была поражена ТАКОЙ смертью – дед Федор и баба Паня и на том свете хотели быть ВМЕСТЕ. Они и жили-то всю жизнь больше друг для друга, а не для детей, хотя было у них четверо – две дочери и два сына. Младший, Женя, утонул 18-ти лет, купаясь пьяным в Каме. Помню его тем, что он тоже любил меня и дарил игрушки, а еще любил носить на руках…

 

Весь второй класс я проучилась в школе № 41 за Пушкинским Домом культуры. Сейчас этой школы не существует, а номер ее присвоен десятилетке в поселке Краснова. В новом классе я училась еще лучше, наверно здесь оказались не столь высокими требования учительницы. Акробатикой заниматься было негде, пришлось записаться в хореографическую студию в Детском доме культуры.

 

Микрорайончик, в котором жили мои дед с бабкой, походил на большую деревню, где все друг друга знают. Одно- и двухэтажные бараки, между ними маленькие частные домики, очень много зелени. Наш барак был большим по тем меркам – двухэтажным, квартирки состояли из двух смежных комнат. Первая служила и кухней, так как в ней находилась печь. Но бабушка редко ее топила, так как в ходу были плитки-керосинки – примусы, шумные и вонючие. Туалет, естественно, белел на улице и бежать по нужде надо было через довольно большой дворовый сквер.

 

Мама по-прежнему работала в городе, дед по ночам сторожил Сберкассу, а бабка хлопотала по хозяйству. Она очень мало работала в своей жизни «на государство», поэтому пенсия ее была малюсенькой. Я, честно говоря, не любила бабу Паню. Постоянно мне от нее доставались либо нотации, либо наказания в виде отлучения от улицы. В основном мне попадало за непоседливость и неумение вести себя тихо. Часто при мне затевалась воспитательная беседа с моей матерью; ее собственная мать ругала за то, что меня не ведут в церковь окрестить. «В церковь, в церковь ее надо вести, говорю тебе!» А мне, глухой тетере, слышалось «в цирк», и я рада была безумно и не понимала, почему упоминание о цирке происходит в таком сердитом тоне.

 

Несколько раз приезжал на «бэхе» отец, привозил свою покаянную голову и букеты, а мне - конфеты и игрушки, просил мать одуматься и вернуться, клялся в своем окончательном исправлении и степенности, но на сей раз мать проявила характер и мужественно противостояла его напору. Видимо, решила уже проучить его раз и навсегда. Как я теперь знаю, намерения разводиться у неё не было, мужа следовало просто проучить, и она демонстрировала ему свою гордость. Дед и бабка же в этом деле были ей не помощники, а совсем наоборот – постоянно они заводили тему про то, что «жена за мужем быть должна» и «терпи, раз вышла за него», а также «мы устали уже от вас с Маринкой»… Представляю, каково было ей возвращаться с работы в эту атмосферу, где нам не рады, а терпят лишь из чувства долга.

 

Прошел учебный год, настало лето 1968. Однажды ночью неожиданно приехал отец и показал матери телеграмму – в Кунгуре тяжело ранили ножом в драке его брата Володю, которому в ту пору было 18 – 19 лет. Моя бабушка Зоя слезно просит сына Славу приехать вместе со мной и Валей (моей мамой). Мать мою младшие отцовские братья, баба Зоя и дед Николай очень любили и жалели, зная нрав моего отца, и, воспользовавшись чрезвычайностью ситуации, вызвали в Кунгур всю нашу семью, надеясь моих родителей помирить. Мать отказать своей свекрови в этой просьбе не могла. Утром рано отец свозил ее на работу, где она отпросилась на пару дней, и мы втроем отправились на автомобиле в любимый мною Кунгур.

 

Я очень переживала за своего юного дядю Володю, он был у меня в любимчиках среди отцовых братьев. Но еще больше я радовалась тому, что родители вместе и спокойно разговаривают в дороге. Ехали мы почему-то на совсем другой машинке, каком-то солдатском «козлике», видимо служебная машина отца. Дорога до Кунгура была очень плохой,  если прошел дождь, то в некоторых местах было особенно непроходимо, и проезжавшие водители спешили друг к другу на выручку, «галстуком» вытягивая застрявшие автомобили. Вообще, взаимовыручка на дорогах была очень распространена и считалась обычным делом. А также любому страждущему, проголосовав и усевшись в попутку, можно было не беспокоиться по поводу оплаты – считалось плохим тоном требовать с пассажира деньги, ведь не от хорошей жизни тот голосовал на обочине.

 

По приезду в Кунгур обнаружилось, что Володю только что прооперировали, состояние его оставалось тяжелым, жизнь висела на волоске, но врачи надеялись на сильный молодой организм и скорую поправку. В дальнейшем, медицинская сестричка, ухаживавшая за Володей в больнице, поменялась с ним ролями, - выписавшись из госпиталя, Володя сам ухаживал за сестричкой и не прошло и года, как женился на ней. До сих пор Володя и Наташа живут дружно и счастливо. Правда, из-за слабого здоровья первого ребенка им пришлось переехать на юг России, в Ставропольский край.

 

После примирительной поездки в Кунгур мои родители, на радость всем, вновь воссоединились, и мы с мамой вернулись на Гайву. А, может, моя мать устала от постоянных ворчаний бабы Пани в свой и мой адрес… А, может, она по-прежнему сильно любила моего отца и весь год изо всех сил крепилась, чтобы не сломаться и довести начатое до конца.

 

Мы зажили в той же гайвинской квартире, я вернулась в свою школу, в свой родной класс.

 

   4.ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ГАЙВУ

 Третий класс. Одноклассники встретили меня подозрительно приветливо. Я гадала, что стало тому причиной, так как ни с кем особой дружбы в первом классе у меня не сложилось. Сейчас-то я понимаю, что виной свежего интереса была новенькая, необычного для того времени синего цвета, форма, которая сильно выделяла меня среди девчонок, одетых в унылые коричневые платья с черными передниками. А всё просто. У мамы не нашлось 11-ти рублей, чтобы купить мне форму, и под нее приспособили подаренное кунгурской бабушкой синее шерстяное платье, пришив белый воротничок и такие же белые манжеты на рукава. Воротник этого платья был необычной формы – стоечкой, а для белого воротничка и манжет приспособили полоски красивого шитья. Юбка же платья была в мелкую складку, почти плиссе, что мне безумно нравилось. Возможно, мама, увидев, как замечательно я, ее гадкий утенок, выгляжу в свеженьком синем платье, упросила учительницу позволить ходить на уроки в этой, совсем не школьной, одежде.

 

Привыкнув к положению лучшей ученицы во втором классе, я так рьяно взялась за учебу, что стала почти отличницей. Посадили меня снова на первую парту, но уже не с Толиком Толмачевым, а с другим мальчиком – хорошеньким татарчонком Маратом.  С этим Маратиком мы знакомы были еще до школы, так как ходили в одну группу детского сада. Но в саду я его не замечала, там были подружки, и большую часть времени я проводила с ними. А тут вдруг обратила на своего соседа по парте нешуточное внимание, потому что обнаружила, что Маратик такой миленький, чистенький, учится неплохо, всегда улыбчив и вежлив. Втайне я по нему завздыхала, но он не выделял меня из девчонок и был ровно приветлив со всеми. Я же слегка страдала от неразделенной симпатии. И эта душевная мука свела меня в дружбе с Маринкой Рыжаковой, она тоже «сохла» по Маратику. И решили мы сохнуть вместе, так легче, но вскоре так сильно сдружились, что стали уже сохнуть друг без друга, если хотя бы один учебный день в школе кто-нибудь из нас пропускал. (С Маратиком судьба нас свела за одним столом праздничным три года назад. Увы, Маратик не помнит детства, и вообще мало чего понимает Маратик за столом со спиртными напитками, помнит только, что утром надо опохмелиться, а то невозможно будет настроить на заводе свой станок с числовым программным управлением…)

 

Маринка училась старательно, но не выше «четверки», после школы занималась в кружке обучения игре на фортепиано, и родители нашу дружбу поощряли. Я ходила с ней на занятия во Дворец культуры и носила коричневую нотную папку с веревочными ручками и большим рельефным скрипичным ключом на передней стенке, чтобы прохожие думали, что я имею отношение к миру музыки. А она, в свою очередь, иногда отправлялась со мной в акробатический кружок и там, преодолевая свою пухлявость и неуклюжесть, пыталась сесть на шпагат или сделать мостик.

 

Дома у Маринки стояло настоящее коричневое пианино и, бывая в гостях, я непременно просила позволения понажимать на клавиши. Звуки, издаваемые инструментом,  были божественными, я извлекала их одним пальцем, казалось, что получается какая-то мелодия, и… «я улетала на большом воздушном шаре»! Маринку не интересовала музыка вообще, занятия в кружке она воспринимала как тяжкую повинность, а вот я просто с ума сходила по фортепиано и не раз присутствовала на Маринкиных уроках по специальности, а в перерывах подходила к казенному инструменту и подбирала только что проигранные подружкой мелодии на слух.

 

В конце концов ее преподавательница заметила мои способности и стала потихоньку со мной заниматься. Она постоянно твердила, что надо убедить родителей отдать меня в музыкальную школу, и я с энтузиазмом  и надеждой передавала ее слова, но мать и отец почему-то совсем не хотели к ним прислушиваться, и музыкалка оставалась для меня голубой мечтой. Опять же, сейчас я знаю, что учеба в музыкальной школе и тогда стоила немалых денег. А денег у нас, как всегда, не было. Да и пианино не было, какая же учеба без инструмента? И я стала всё свободное время пропадать во Дворце Чехова, используя любую возможность поиграть на незанятом инструменте. Важно, что за очень короткое время я узнала ноты и научилась правильно ставить руки на клавиши. Дальше этих достижений и несложных песенок за 1-класс дело тогда не пошло, но начало было положено.

 

5.ОСОБЕННАЯ


 

4 ноября 1968 года меня в числе других четверых одноклассников приняли в пионеры. Я помню этот день, словно он был вчера. Информация, что нас принимают, прозвучала неожиданно, в самый день торжественной линейки. За пятнадцать минут я выучила Клятву Юного пионера, и текст отскакивал у меня от зубов. Срочно надо было купить галстук, а он стоил 76 копеек, и таких денег, конечно же, у меня не было. Но, о счастье! я знала, что где-то в шкафу хранится старый сатиновый пионерский галстук моего отца и пристегнутый к нему настоящий значок - надпись «Всегда готов!» на фоне оранжевых лакированных языков пламени. Отцовский галстук был более темного цвета и совсем не блестел, но я его намочила и прогладила утюгом, - в комплекте со значком, который должен цепляться прямо на завязанный узел, старый сатиновый галстук смотрелся ух как здорово! У новеньких пионеров значков не было ни у кого, и опять получилось, как и хотел отец, что я выделилась как «самая лучшая» . К тому же, вопреки Уставу Пионерской организации Советского Союза меня приняли в пионеры в 9 лет, раньше на один год. Наверно, я тогда немного задавалась, потому что частенько слышала от сверстников: «Ты чего, особенная?» Даже прозвище дали на какое-то время мне – «особенная».

 

Многое что выделяло меня из массы одноклассников и просто школьников. Ну, главное, это наверно моя неимоверная пластичность и акробатическая гибкость. Я делала всевозможные шпагаты и гуттаперчиво гнулась во все стороны, с легкостью ходила на руках; при своем малом росте быстрей всех в классе бегала и выше всех прыгала, особенно через «козла»; отлично рисовала, сочиняла стихи и на мах оформляла стенные газеты ко всем праздникам; перечитала всю школьную библиотеку и уже в третьем классе увлекалась фантастикой и книгами по астрономии; умела читать по-немецки, этому меня научила двоюродная сестра-семиклассница, тоже живущая на Гайве; могла явиться в школу, одетая и обутая в неимоверные наряды (вспоминаю со стыдом) из-за отсутствия родительского контроля, но дети воспринимали это как «почему ей все можно, а нам нельзя?» и прочие курьезы, которые ребята позволить себе совершить не могли. Взрослые удивлялись количеству моих талантов и, естественно, озвучивали свое восхищение. Я хоть и слышала плоховато (вот что их больше всего удивляло!), но хвалебные отзывы почему-то беспрепятственно долетали до моих ушей.

 

Я по-прежнему крепко дружила с Маринкой Рыжаковой, обе мы благополучно переболели Маратиком и перестали за ним «бегать». У нас нашлись дела поважней. Маринка вдруг решила учить меня музыке и старательно передавала те знания, которые получила сама на занятиях в кружке. И очень скоро играть и читать с листа я стала лучше нее самой, доказав молодому «педагогу», что лучшая награда это когда ученик превосходит своего учителя.

 

В третьем классе я рассталась, наконец, со своей невинной, но болезненной любовью к соседской девочке Маргарите, тремя годами старше. Мама Риты, тетя Катя, приятельствовала с моей матерью, и поэтому я была частой гостьей в их двухкомнатной квартире на втором этаже нашего дома. Но противная Ритка, красивая и высокомерная, постоянно меня третировала – пихала, щипала и обзывала, а я была так пленена ее необыкновенно большими глазами и кудрявыми светлыми локонами, коих никогда не было у меня (однажды Ритка обкромсала мне и так короткие волосы, играя в паркмахерскую!), что всё покорно терпела и заискивающе заглядывала ей в лице, ожидая милостей «принцессы». Все вокруг прекрасно видели несправедливое отношение ко мне старшей подруги, заступались, а тетя Катя даже однажды прямо при мне устроила дочери форменный разнос: увидев, как та больно ущипнула меня за локоть (я заплакала), она схватила ее прямо за прекрасные мальвиновые кудри и так дернула, что Ритка разревелась громче потерпевшей. И, конечно же, возненавидела меня пуще прежнего.

 

Так вот, все видели, что она просто издевается и использует меня, заставляя таскать в школу свой портфель по утрам. Одна я была зашорена красотой этой «мальвины» и всё терпела и прощала, пока тетя Катя с семьей не переехали в другую квартиру, в центр города. Поскучав немного по «принцессе», я успокоилась. Очень не скоро мы встретились с «мучительницей» снова, на похоронах красавицы тети Кати, ушедшей из жизни еще не старой из-за онкологического заболевания. Забавно было видеть нас с Ритой рядом: она, имеющая одного сына и благополучную в общем-то, сытую, жизнь – располневшая, малопривлекательная очкастая тетка, и я – многодетная, но моложавая (в 40 лет мне никто не давал больше двадцати шести) и стройная  (48 кг) при одном с ней росте.. В общем, как и хотел отец – особенная. 

 

 

 

 


Ваша оценка:
  
  
Всего оценок:
+ 41    - 1
Сделать подарок Поделиться

Подарки:
Октябрятский значок


Случайная запись


Студия
Liel
Странная встреча
Буланова Татьяна
Oleg-S
В день рождения
Анофриев Олег
yalublu
1000 дорог
Жека
JIEHO4KA & serdgio
Долго
Любэ
TomJones
Васильки
Орэра
md200
Любовь здесь больше не живет
Сташевский Влад
VershininaVlada
Не гадай на судьбу
Афина
Tverskoi61
Ландыши
Великанова Гелена
Stillo
Я такой
Петросов Арсен
ILVI
Десять вечеров
Орбакайте Кристина
natashap
Бедное сердце
Успенская Любовь
eugem66
Ноктюрн
Магомаев Муслим
Evgeny_Lebed
Серебром
Лебедь Евгений
sosnovka10
Одинокая гармонь
Толкунова Валентина
sever56
Музыка дороги
Шак Олег
milaya72
Рулетка
Михайловских Надежда
shop5959
Soldiers Poem
Muse
chip548
Позвони
Бюль-Бюль Оглы Полад
valinat & Viktorio
Грузинская песня
Кикабидзе Вахтанг
Wesing & eochagov
Лирический сюжет
Артемьева Марина
valentinrubc1954
Храм
Гаврилюк Олег
runomir
Разбитая любовь
Lx24
KOPMWIK
Вне закона
Трофимов Сергей
Phoenix-13 & frombaltic
Волки
БИ-2
aliara
Я тебя подожду
Кристалинская Майя
andersen666
Спасибо, что ты есть
Брянцев Алексей
rusalka
Степь да степь кругом
Бичевская Жанна
frombaltic
А калина красная
Романов Дмитрий
Lerika23
Облака-бродяги
Колдун Дмитрий
acvet1
Восточная песня
Ободзинский Валерий



Территория творческого настроения © MuzMix.com, 2011 — 2017 гг. Пользовательское соглашение.       Наши партнеры
www.megastock.ru